Три месяца после нулевого дня. Москва мертва. Улицы забиты брошенными машинами, витрины выбиты, в подворотнях лежат тела — те, что уже не встанут. Запах гари, гниения и сырости въелся в бетон, в одежду, в лёгкие. Тишину разрывают только крики заражённых и далёкий, непонятный гул с севера. Связи нет, электричество местами держится на генераторах, вода — только из колодцев или фильтрованная речная. Люди сбиваются в группы, но доверия почти нет: слишком многих убили не заражённые, а другие выжившие — за еду, оружие, убежище.